Главы книги — 10.10.2019 at 19:45

22. Русские альтернативы и русский тупик

В ОГЛАВЛЕНИЕ

Драматизм данного момента русской истории заключается в том, что несмотря на очевидную тупиковость «Русского мира», все существующие альтернативы ему на поверку оказываются несостоятельными.

В свое время «Русский мир» заместил нишу, которую был нацелен занять русский национализм. И это, и предшествовавшие этому события, и их дальнейшее развитие продемонстрировали несостоятельность русского национализма как политически-субъектного явления, его инструментальный характер. Стихийный русский национализм использовали и цари, и поздний Сталин, использует его и Путин, сам себя объявивший «главным русским националистом». И всегда это происходило по формуле, выведенной грузинским философом Мерабом Мамардашвили: «Россия существует не для русских, а посредством русских», при том, что сама «Россия» выступает как синоним контролирующей ее асабийи.

Исторические реалии таковы, что русский фактор может быть только приложением к чему-то и работать только опираясь на что-то, что в свою очередь его использует, будь то Императорский дом, Коммунистическая Партия, Церковь, КГБ-ФСБ, Администрация Президента или сложный конгломерат таковых как сейчас. Имея собственное этническое измерение, русская стихия не выстроена как этносистема, не центрирована вокруг собственных этнической элиты, низовых и срединных институтов самоорганизации, а потому реактивна, а не проактивна, и в силу этого легко манипулируема политическими субъектами, ей внеположными.

На этом фоне только гражданский национализм теоретически мог бы быть жизнеспособной альтернативой использованию русского фактора правящими асабийями исчерпавшей себя империи. Гражданский не в смысле отрицания им этничности, а в смысле проявления таковой в сообществе граждан, образующих нацию в классическом новоевропейском смысле и осуществляющих ее суверенитет. Именно на этот вариант нацелены сегодня демократические оппозиционные силы от Алексея Навального до Михаила Ходорковского, заявляющие об идентичности повесток создания политической русской нации и ее государства и создания гражданского, демократического, правового государства и общества.

Но с этим проектом есть серьезные проблемы. Одна из них — внешняя. В принципе, в отличие от СССР Россия в нынешних границах представляет собой страну, достаточно гомогенную в культурном и этническом отношении. Самый обособленный блок внутри нее представляет собой Северный Кавказ, причем, внутри него можно выделить западную часть с относительно высокой долей русского населения и восточную, где оно осталось в минимальном количестве. В последней бельмом на глазу российских демократов является Чечня, которая де-факто просто встала в свое время на тот же путь национально-государственного самоопределения, что и другие союзные республики, но не имела статуса таковой, за что и заплатила огромную цену. Но ведь ее заплатила и сама Россия, решившая воспрепятствовать самоопределению Чечни любой ценой. Фактически именно в двух чеченских войнах в ней и родилась та привыкшая действовать вне закона истребительно-репрессивная машина, которая со временем распространила свои методы и на остальную страну, подмяла ее под себя, как рак сожрав изнутри не успевшее развиться и встать на ноги российское демократическое общество.

Мераб Мамардашвили

Сегодня Чечня представляет собой почти моноэтнический регион, подчиненный на основе лично-коллективного вассалитета Рамзана Кадырова и его асабийи Владимиру Путину как вождю правящего пула российских асабий. Российские демократы вроде бы хотят разрушить систему последних, хотя не все с этим очевидно, но в таком случае снова возникает вопрос, а что же делать с Чечней? Алексей Навальный как-то сказал, что Рамзана Кадырова можно отстранить от власти в Чечне так же, как это было сделано с Саидом Амировым в Дагестане, которого захватил высадившийся с вертолета спецназ и транспортировал в Россию. Но все же силовой ресурс Кадырова и кадыровцев (!) несопоставим с амировскими, в связи с чем подобные рассуждения напоминают заявления министра обороны России Павла Грачева о возможности захватить Грозный «за два часа, одним парашютно-десантным полком». Но главное, для чего вообще идти на все эти риски? Захочет ли население Чечни влиться в процесс строительства российской гражданской нации? Такую готовность, кажется, демонстрирует Ингушетия с ее гражданским движением, живым благодаря тому, что в отличие от Чечни она не была раскатана в асфальт в войнах, в масштабе небольшого народа сопоставимых с масштабом войны 1941–1945 гг для русского народа. Но это только в том случае, если российская гражданская нация будет мыслиться в первую очередь как гражданское общество, с возможностью проявления и представительства внутри него групп с разными внутренними идентичностями, при широком федерализме, то есть, как нация американского типа, а не французского, гомогенизируемая на основе господствующей культуры.

Однако и в этом случае неочевидно, что моноэтническая Чечня, насильно лишенная сперва де-факто суверенной дудаевской государственности, а затем кадыровской квазигосударственности захочет оставаться в России. В отличие от Ингушетии та часть ее общества, которая находится в оппозиции к нынешним властям республики, практически консолидирована на позициях необходимости восстановления собственной государственности. Препятствовать этому силой для гипотетической молодой демократической России 2.0. будет означать встать на тот же путь, который в итоге привел к летальному исходу демократическую Россию 1.0. Вставать же на путь переговоров с Чечней о ее отделении, означает возможность в будущем постановки такого вопроса с другими республиками, начиная с остального восточного Кавказа — Дагестана и Ингушетии. Далее эти риски уже будут снижаться по мере уменьшения в республиках доли титульных наций и возрастания доли русского населения, удельный вес которого, по идее, и должен определять безусловность или условность сохранения тех или иных регионов в составе России на тех или иных принципах, которые уже можно обсуждать.

Однако главная проблема такой гражданской нации это не проблема сохранения контроля над спорными регионами, которая исторически в России решается имперской системой. Главная проблема — это изменение самой этой системы, без которого гражданская нация так и останется фикцией и приложением к империи, как это есть сегодня с провозглашенной Кремлем «российской нацией».

Как мясные котлеты не приготовишь без мяса, так и гражданскую нацию не создашь без граждан, а именно без их необходимого количества. И проблема тут в русских гражданах с упором не на русских, а именно на гражданах, то есть, в том, сколько среди русских (в широком смысле) настоящих граждан, способных быть создателями, владельцами и хранителями республики, то есть, общего политического дела. Пока картина выглядит так, что таковых меньшинство даже в крупных городах, которые по уровню своего развития могли бы жить в гражданской республиканской системе, однако, аморфное или враждебное ей большинство, благодаря пассивности и поддержке которого господствует имперская система, не позволяет ему этого.

Если проблема сил, выступающих за республику и гражданское общество, заключается в том, что они могут рассчитывать только на меньшинство активных и сознательных граждан, то т. н. «левые силы» рассчитывают сегодня на поддержку снова нищающего в результате «гениальной» внешней и внутренней политики Кремля большинства.

Рамазан Кадыров и «кадыровцы»

Однако помимо чисто практической проблемы с ведущей из этих сил — КПРФ, которая всю свою историю была и остается инструментом нейтрализации сопротивления власти, а отнюдь не свержения последней, их сущностным пороком является поддерживаемый ими социально-исторический нарратив. Главной историко-генеалогической проблемой советизма является то, что будучи зачатым в борьбе за обретение гражданской и национальной субъектности, в своей партийно-идеологической утробе он изначально сформировался и появился на свет в том виде, который исторически несовместим с этими задачами. По мере его развития этот генетический порок проявлял себя все более явно. Еще при Ленине советско-партийная среда бурлила живыми дискуссиями и низовыми инициативами, что было наследием периода революционной борьбы до установления однопартийной диктатуры, которая впоследствии свела их на нет. Но показательно, что наивный дискурс возврата к ленинскому наследию и преодоления наследия сталинизма, так популярный (и даже в каком-то смысле официальный) в позднесоветские годы, в нынешней российской левой среде почти невостребован. Напротив, доминирующим архетипом и ориентиром современных российских левых является именно сталинизм, то есть, культ «сильной руки», массовых репрессий, экстенсивного развития, отношения к человеку как к винтику механистической системы.

Понятно, что в таком виде российская левая не является левой в современном западном понимании. Она представляет собой советский реваншизм, то есть, стремление к восстановлению советизма как продукта не социал-демократического мышления, носителями которого в российской истории остались невостребованные ею меньшевики и эсеры, а магистральной для нее «политической культуры» всесилия власти и бесправия граждан.

Зачастую приходится слышать, что не стоит зацикливаться на историческом символизме, а потому следует принять советскую ностальгию как данность, своего рода миф, который можно наполнить нужным практическим содержанием, используя активы советского наследия и не принимая его пассивов. Да, в практическом отношении нации и представляющим ее политическим субъектам, формирующим пригодный для их целей исторический нарратив, нет смысла отказываться от конкретных достижений тех или иных эпох, что равно относится как к советскому, так и к предшествовавшим ему периодам русской истории. Однако реваншизм это ведь не про использование достижений, которых остается все меньше, а про возврат к самой матрице, то есть, попытку доказать, что этими достижениями она обязана тому, к чему нам снова предлагают вернуться. И это при том, что история продемонстрировала полную несостоятельность советского проекта, разложившегося изнутри и утилизированного им же порожденной элитой. Поэтому, если говорить об исторически перспективной версии русской левой, то таковая должна будет вести свое происхождение от эсерства, народничества или бакунинского анархизма, но никак не из реального советизма, представляющего собой очередной извод имперской магистрали русской истории.

Есть и другая разновидность “красного дискурса”, на которой следует отдельно остановиться — т.н. “национал-большевизм”, представленный разными группами и персоналиями, которым свойственно воспринимать “советский проект” как русский национальный, в радикальной версии — противопоставленный колониальной по своему характеру “романовской” (романовско-готторпской) империи. Такой взгляд породило сочетание двух мыслительных парадигм, особенно распространенных среди “русских патриотов” — склонности выдавать желаемое за действительное, потом подгоняя под это желаемое аргументы, порой, самые фантасмагорические, и крайний конспирологизм, вытекающий из нее же, то есть, нежелания принимать суровую реальность, как она есть, вместо чего у нее ищется “второе дно”.

Очевидная же реальность советского проекта с момента его утверждения и до его падения была недвусмысленно, открыто и аргументированно обоснована его официальной идеологией — марксизмом-ленинизмом. Из нее следует, что советский проект от начала и до конца мыслил себя как проект интернациональный, то есть глобальный, основанный на вероучении его жрецов — Маркса и присвоившего себе право быть его толкователем Ленина. То, что оставленные последним адепты в сжатые сроки примитивизировали это вероучение, сведя его к культу, а последние их поколения в большинстве не только не верили в него, но и толком его не понимали, дела не меняет — “советский проект” утвердился вместе с идеологией марксизма-ленинизма и потерпел крах тоже одновременно с ней.

В русском большевизме, конечно, можно находить реальные или мнимые “национальные” корни — коллективизм, общинность, мессианство, неотмирность, жажду справедливости и т.д., и т.п. Однако надо очень четко понимать — все это было присуще широкому революционному и освободительному движению на рубеже XIX и XX веков, особенно его “народнической” части. Однако в “естественном отборе” внутри этого движения победила сплоченная партийная секта со своей фундаменталистской идеологией, точно так же как в Германии в 20-30-х годов в аналогичном отборе внутри широкого националистического (фелькише) движения победила вождистская партия с не менее фундаменталистской идеологией, непримиримая к конкурентам. Только если в Германии она была условно национальной (почему условно, см. в главах 14 и 18), а в России интернациональной, глобалистской и абсолютно западной по своему идейному генезису.

То, что эта идеология в лице ее носителей оседлала какие-то стихийно национальные элементы и мотивы не только не отменяет субординации между ними, но и не противоречит ее интернационализму, как мы это показали в главах 15 и 16. Конечно, можно понять “патриотов” красного извода, которым хочется верить, что на смену трехвековому колониальному западническому правлению в 1917 году пришло истинно национальное, но что поделаешь — это абсолютно не соответствует действительности. Силы, взявшие власть в 1917 году, были не менее западническими и колониалистскими по отношению к туземцам и их отличие от “Романовых” в этом смысле можно усмотреть в том, что они не хотели примиряться с ролью России как периферии в мир-системе с западным ядром, но пытались создать вместо нее новую, где она будет центром. Но ведь и вступление “Романовых” в первую мировую войну можно объяснить тем же желанием, как и предшествующие этому три четверти века соревнования с Англией — разгромившая на континенте Германию и Австрию, взявшая под контроль столь желанные “проливы” Россия тоже из сырьевой периферии могла бы превратиться в центр мира — и именно срыв этой программы белые “булкохрусты” вменяют в вину красным, чуть ли не обвиняя их в работе на Англию. 

В действительности предпосылки для национальной революции в России благодаря империалистической авантюре “Романовых” к 1917 году были, как была и сила, объективно представляющая соответствующую повестку — эсеры. О том, почему у них не получилось, а у большевиков получилось мы уже не раз писали и повторяться не будем, но надо четко осознать — в этот момент национальная революция потерпела поражение и победил интернациональный догматический проект западного происхождения, оседлавший и нейтрализовавший ее. 

Но самые драматические последствия для “русского фактора” имел сталинизм, который взял его на вооружение. В отношении к Сталину обычно принято исходить из антагонизма двух видений — “интернационалистского” (троцкистского) и “национал-большевистского”. Первый вменяет Сталину в вину то, что от интернационализма ленинской поры он перешел к “великодержавному русскому шовинизму”, второй же именно это ставит ему заслугу. При этом упускается из виду, что в отторжении мейнстримных форм имперского исторического нарратива и культуры, которые без разбора рассматриваются как “русофобия” из-за отождествления с последними “русского”, присутствовали две составляющие. Что свой мотив отторжения этого “русского” был у идейных коммунистов, представляющих завоеванные или дискриминируемые им народы вроде поляков и евреев, это понятно. Однако был не менее мощный поток, отторгающий это “русское” изнутри, проявивший себя в частности в творчестве поэтов и мистиков Серебряного века, императивом которых было обновление русской культуры и жизни и создание их новой формы (Хлебников, “Скифы”, в известной мере даже Маяковский, а также Андреев, Мережковский, А.Толстой и т.д.).

Свергая господствующий исторический и культурный нарратив, революция, изначально общая, реализовывала устремления обоих этих направлений, но дальше уже наступала развилка. Победившие национальную революцию интернационал-большевики свергли ненавистных обоим революционным направлениям имперских кумиров, но тут же установили на их место новых, собственных. Как же понимать произошедшую после этого и осуществленную Сталиным “реабилитацию русских истории, культуры и патриотизма”? Это была самая настоящая конттреволюция, но по отношению не к интернациональной революции, как это представляют троцкисты, ибо как мы показали в соответствующих главах, постановка ей на службу “русского фактора” была необходима для ее выживания и последующей экспансии. Это была конттреволюция именно по отношению к несостоявшейся русской национальной революции, победа которой предполагала бы деконструкцию “романовских” нарративов и форм с национально-революционных русских позиций. Сталин же вместо этого просто восстановил эти формы, покрыв их марксистким лаком — ведь русские были нужны ему в прежнем, удобном для использования виде имперского народа, тружеников, воинов и культуртреггеров-колонизаторов. Так что, перекрыв русскую национальную революцию в целях своего интернационального проекта, в итоге коммунисты осуществили имперскую реставрацию, отформатировав под них русский фактор и лишив его собственной субъектности. 

Стремление рассматривать догнивающие остатки этого интернационал-имперского проекта как основу русского национального мифа — безумие. Но таким же является и противопоставление ему мифической «исторической России», якобы существовавшей только до победы большевизма, а после нее исчезнувшей, а не мутировавшей, как это на самом деле было. Среди сторонников такой ретро-ориентации выделяются два направления: февралисты и префевралисты. Несостоятельность дискурса первых, рассматривающих демократическую революцию и Учредительное собрание последними формами такой «исторической России» очевидна. Как уже было отмечено, фактически Учредительное собрание, что следует как из его названия, так и из состава победивших на нем сил и принятых ими решений, пыталось учредить не просто новую форму правления, но новое государство — на принципах, противоположных предшествующей «исторической России». Поэтому куда логичнее в этом отношении префевралисты, то есть, те, кто понимают, что отрицанием «исторической России» был не только Октябрь, а уже Февраль, по крайней мере, в том виде демократического революционного движения (а не верхушечного кадетско-октябристского переворота), кульминацией которого должно было стать Учредительное собрание.

Однако какую «историческую Россию» до февраля 1917 года можно взять за основу строительства нового или восстановления старого государства? «Дом Романовых»? Ну так он вполне уютно устроился уже в путинской неосоветской России, получает в ней всякие почести и привилегии и раздает права дворянства ее истеблишменту, так что даже формальное приведение его к власти уже было бы вписано в «сменовеховский» сценарий. Дореволюционные государственные институты? Но они невозможны без своего наполнения — бюрократии Готторпского государства со специфическими внутренними культурой и этикой, которые поддерживали в них жизнь. Нет уже в целом и того правящего класса с германской закваской, который уже давно сменили другие этноэлитные группы, как нет и того офицерства, того купечества, мещанства и даже тех рабочих и крестьян, без которых восстановление России до февраля 1917 года обречено быть химерой.

Пикет «КПРФ»


Если же говорить о монархизме как форме традиционализма, то для этнических русских брать за его основу Дом Романовых — это такое же безумие как брать советский проект за основу русской левой или рассматривать сталинизм как кульминацию русского национального самосознания. Романовское правление было не просто антинациональным по отношениям к великорусам, оно было инверсивным по отношению к их княжеско-царскому легитимизму, веками завязанному на создателей и правителей Руси — Рюриковичей. В 1612 году не сумела победить не только великорусская национальная революция, не произошло и восстановления традиционно-легитимной власти дома Рюриковичей, при множестве живых и достойных представителей которых на трон возвели явных авантюристов и проходимцев. Даже если принять их официальную версию о родстве по женской линии с Рюриковичами через первую жену Ивана IV Анастасию “Романовну”, это уже является попранием княжеско-царских принципов наследования рода по прямой мужской линии, запечатленной в Y-ДНК. Не мудрено, что с таким подходом уже и сама династия Романовых, начиная с Анны Иоановны превращается в фикцию, последние полтора века прикрывающую правление Готторпской династии (серьезные люди, но причем тут русские?). Однако в реальности как показал русский историк и генеолог Иван Яковлев, даже такое “седьмая вода на киселе” родство Романовых с Рюриковичами основано на фальсификации, так как никакой Романовой жена Ивана Анастасия не была. То есть, перед нами непрерывный многовековой шахер махер, являющийся сплошным издевательством над не только национальными, но и традиционалистскими принципами знающих свою историю русских.

Если обращаться к краху т.н. «исторической России до 1917 года», есть еще одно направление в рамках русской мысли, которое совершенно верно выводит его из ее же парадигмы развития, которая закономерно привела ее к Октябрю. Конкретно речь идет об империалистической, панславистско-царьградской парадигме, результатом которой стала Первая мировая война, коллапс петербургской империи и — добавим от себя — создание империи коммунистической, в значительной степени эту парадигму реализовавшей на основе модернизированной мессианской политической религии. Осмысляя катастрофу «исторической России», Александр Солженицын логично пришел к признанию порочности экспансионистского южного и западного векторов политики империи последних двух веков, что в свою очередь привело его к вопросам, поставленным еще т. н. славянофилами — о ломке никоновских и последовавших за ними петровских реформ, трансформировавших Россию из (прото) национального государства в бескорневую империю.

Человеком, который развил солженицынские интуиции в цельную концепцию русской геополитики на рубеже XX — XXI веков, стал Вадим Цымбурский, автор доктрины «остров Россия». Именно он постулировал в свое время распад СССР как шанс, но не с либерально-западнических, а с русско-национальных позиций, требующих, однако, осмысления возникших в результате него реалий как в ретроспективе русской истории, так и в перспективе истории мировой. Цымбурский констатировал, что крах мессианского советского проекта поместил русских в границы накануне петровских реформ, но если подавляющее большинство «русских патриотов» видело в этом «отбрасывании к границам XVII века» катастрофу, то он видел шанс вернуться на рельсы органического национального государства, с которых Россия сошла, поддавшись соблазну «похищения Европы». Чтобы покончить с этим соблазном окончательно, он призывал осознать, что ныне центр тяжести этой новой-старой или «второй Великороссии» находится не в Москве или Петербурге, которые в качестве столиц тянут ее на имперское дно, но в ее «урало-сибирской скрепке», куда он призывал перенести политический центр страны, чтобы из него смотреть на ее реальное положение на карте мира.

В пересменке между раннеельцинским «дерибаном» и путинским разворотом к сменовеховскому неосоветско-имперскому реваншизму «русского мира» Цымбурский оказался невостребованным «пророком» своего Отечества, гласом вопиющего в пустыне, концепция которого, пожалуй, была единственно возможным прочным фундаментом под существование и развитие государства, механически возникшего в границах РФ. Под конец своей жизни, уже будучи больным терминальной стадией рака, он подвергся травле со стороны «ястребов» за призывы действовать максимально осторожно в ходе военного конфликта в Южной Осетии в 2008 году и, чтобы не скатываться к прямой конфронтации с Западом (от ориентации на который он был далек) привлечь в нее миротворческие силы ЕС. Была и еще одна позиция, которая принципиально разводила его с ними — до своих последних дней он считал правящую в России верхушку паразитическим классом ликвидаторов ее наследия и потенциала, называя их ликвидационной комиссией ЗАО РФ, в то время как «младопатриоты» вовсю приветствовали путинское «вставание с колен».

Однако нельзя не признать, что был один принципиальнейший пункт, в котором концепция Солженицына-Цымбурского не выдерживала проверки на прочность, что в последующем показала т. н. «Русская весна». При всем их нео-великорусизме и признании расхождения исторических путей великорусов и украинцев, их вцепленность мертвой хваткой в т. н. русскую часть Украины в виде пресловутой «Новороссии» или левобережной Украины, уже не говоря о Крыме, должна была привести и в итоге привела их парадигму к нейтрализации «Русским миром». Трудно спорить с путинскими «младопатриотами» и «неоконами» в том, что доживи Солженицын и Цымбурский до 2014 года, и они бы приветствовали и «Крымнаш», и «Русскую весну», хотя и вряд ли были бы довольны итогами последней. Однако это ровно тот случай, когда сказав А, приходится говорить и Б, потому что из «Русской весны» вытекает уже сменовеховско-евразийская реальность «Русского мира», предполагающая возврат к той имперско-экспансионистской и панславистской парадигме, которую нео-великорус Цымбурский считал гибельной для России как (несостоявшегося) национального государства.

Вадим Цымбурский

Размышляя о причинах, не позволивших нео-великорусам Солженицыну и Цымбурскому разорвать имперскую пуповину, нельзя не прийти к выводу, что они так и не сумели преодолеть свой собственный полуукраинский бэкграунд, не позволивший им пойти до конца в оценке структуры и соотношения великорусской и украинских идентичностей. Неудивительно, что у русских с украинскими корнями был велик соблазн воспринимать т. н. Новороссию и Донбасс, являющиеся зоной русско-украинского пограничья, в качестве продолжения выбранного ими русского, а не отторгнутого украинского начала. 

Впрочем, на этих русских территориальных претензиях к Украине следует остановиться. Все ясно с т.н. “Новороссией”, а именно прилегающими к Крыму землями северного Причерноморья, завоеванными при Екатерине II. Как уже писалось, их “русская колонизация” осуществлялась с привлечением лояльных будущих русских подданных с миру по нитке — сербов, греков, армян, молдаван и т.д., и в этом ряду и великорусов, которые в т.н. Новороссии не составляют этнического большинства ни сейчас, не составляли они его и в Российской империи накануне ее падения. Все это была колониальная городская русифицированная прослойка пестрого этнического состава, которую Иван Ильин апологетизировал описанием ее типичного представителя — “папа — турок, мама — грек, а я — русский человек”. Но окружена она была этнически украинским сельским морем, которое закономерно начало затапливать эти колониальные городские островки, хотя в силу их языковой русифицированности этот процесс долгое время оставался закамуфлирован. Та же история с большей частью Донбасса, которая является этнически украинской территорией, русифицированной в языковом отношении и разбавленной в демографическом мультиэтническими российскими колонистами в дореволюционный и советский периоды. 

С Крымом ситуация иная — он не был этнически украинским, как и “Новороссия” он стал объектом имперской демографической колонизации, начиная с Екатерины II, с той существенной разницей, что в нем продолжали держать демографическую оборону кырымлы — крымские татары, та их часть, которую России не удалось выдавить в Турцию. Однако что не сделали цари, доделал Сталин — кырымлы, вместе с рядом других “неблагонадежных” автохтонов Крыма вроде крымских болгар, немцев и т.д. массово депортируют в 1944 году, после чего начинается новая история Крыма.

Вроде бы этот Крым русский по такому же принципу и такому же праву военного трофея как и завоеванный, вычищенный от немцев и заселенный осколок Восточной Пруссии — Калининградская область. Но есть несколько “но”. Во-первых, в отличие от немцев кырымлы не воевали против Советского Союза, а наоборот были его гражданами и многие из них воевали за него. Коллаборационизм в их среде, даже если встать сейчас на строго советскую точку зрения, был никак не больших масштабов, чем среди русских (в том же Крыму, где немцы назначали бургомистров из их числа) или украинцев. То есть, за что в отличие от немцев наказывать за поражение в войне крымских татар как народ совершенно непонятно. Но это не единственная, хотя и важная проблема “русского Крыма”. Его передача из состава РСФСР в состав УССР не была “подарком” Украине, как принято считать — пришедший в упадок после выселения коренных жителей полуостров повесили на баланс союзной республики, снабжающей его водой и энергией, по естественным, географическим причинам. Которые заключаются в том, что Крым прилегает к Украине, а не Великороссии, с коей теперь он соединен искусственным Крымским мостом. Все это хорошо понимают русские имперцы, которые признают, что сам по себе Крым — это чемодан без ручки, что присоединять его имеет смысл только вместе со всей Новороссией, то есть, в рамках возврата к общерусскому имперскому проекту.

Единственной этнической великорусской территорией, на которую Великороссия могла бы предъявить претензии с позиций этнического национализма является часть Донецкой и Луганской областей, в которых великорусы осели еще во времена Московского государства. Однако во-первых, будем называть вещи своими именами — путинская, неосоветская Россия содержит сегодня ДНР и ЛНР не в качестве этнических великорусских территорий (напомню, что Путин считаем русских и украинцев “одним народом”), а в качестве бастионов “русского мира”, которые он на своих условиях стремится обратно впихнуть в Украину, чтобы разложить ее как национальное государство и вернуть в орбиту империи. Во-вторых, если при создании союзных республик к УССР была прирезана часть великорусской территории, то к РСФСР было прирезано куда больше территорий, которые либо не являются великорусскими в принципе, либо являются объектами украинских этнических притязаний. В первую очередь речь идет, конечно, о Кубани, и я даже не о ее автохтонном населении, выдавленном при завоевании Россией — черкесах, а о том, что жило в нем на момент создания союзных республик. Кубань примерно до 30-х годов прошлого века была этнически украинской или как минимум казачьей, если выделять казаков в отдельный этнос, хотя надо помнить, что кубанские или черноморские казаки это главным образом переселенные запорожские казаки — отсюда там такое обилие людей с фамилией на “-ко”. То есть, в принципе даже одна Кубань обнуляет великорусские этнические претензии к Украине в связи с международно признанными границами двух стран. А ведь есть еще и Северщина — территории Белгородской и Курской областей, населенные потомками северян — этнообразующего украинского компонента, и тот же Белгород входил на этом основании в состав Украинской державы Скоропадского и позже УНР до 1919 года.  

Поэтому по уму, рассматривая Россию в логике великорусского проекта, не стоило бы поднимать эти вопросы, как не поднимали их между собой Украина и Беларусь, государственная граница которых проходит по этнотерриториальной украинско-белорусской чересполосице. Но среди “русских патриотов” оказалось слишком много людей, чьи комплексы “русских украинцев” слишком дорого обошлись для собственно русского, великорусского проекта, в очередной раз не состоявшегося и соскользнувшего в имперскую пропасть.

В свое время, в начале 90-х годов уроженец первой столицы независимой Украины по фамилии Савенко, более известный миру как Эдуард Лимонов эпатажно предложил законопроект, требующий от кандидатов на пост президента России иметь обоих русских родителей, сделав исключение только для тех, у кого один из родителей принадлежит к другому народу «общерусского древа». Лимонов таким образом тогда хотел отсечь от борьбы за лидерство в русской политике представителей ее «ближневосточного» сегмента, однако, как показала практика (в том числе и его собственный пример), для великорусского национального становления оказались наиболее проблемными именно те, кто в силу неспособности разделить и отрефлексировать собственные русские и украинские корни, делают русскую политику заложником своих полуукраинских сантиментов. При этом, надо оговориться, что, конечно, решением этой проблемы являются не «нюрнбергские законы» и требования к отсутствию у великорусского идеолога или лидера украинских или каких-то других корней (на примере того же Путина, считающего русских и украинцев «одним народом», видно, что это не панацея), но четкое осознание таковым характера своей великорусской идентичности, ее генезиса и этнографического ареала.

В этом смысле проблема несостоявшегося великорусского возрождения тесно связана с другой темой — несостоявшегося возрождения старообрядчества в целом и политического старообрядчества в частности. Если точкой отсчета кризиса и перерождения Великороссии рассматривать Никоновские реформы (хотя на самом деле, ей следует считать победу асабийи Романовых над несостоявшейся великорусской национальной революцией), то именно возврат к московскому древлеправославию должен был стать религиозной программой великорусского антиимперского национализма, а политические выводы из него — основой новой национальной политической теологии, по сути сформулированной Цымбурским. Однако именно этот потенциал старообрядчества как платформы великорусской национальной реставрации был нейтрализован, в том числе теми, кто увел его в сторону белого или даже красного имперства. В итоге вместо великорусской теологии сопротивления империи отчуждения, как в ее белой, так и в ее красной формах, старообрядчество превратилось в фольклорную «духовность», которую можно пристегивать хоть к мифологии «исторической России до 1917 года», хоть к откровенному сталинизму.

Тот факт, что великорусское возрождение не сумело состояться тогда, когда для этого представилась оптимальная возможность, а «русскую идею» снова унесло в имперство и «русский мир», заставляет задаться принципиальным вопросом о «национальной годности великороссов». Сформировавшееся в зоне колонизации выходцами из древней Руси северо-восточных окраин Европы новое креольское население уже отличалось от обоих субстратов, на основе которых оно формировалось — древнеруського и автохтонного. Стихийно в этом миксе формировалась этнокультурная специфика того, что было принято называть великорусской народностью. Владимиро-суздальская и впоследствии московская княжеская («гибеллинская») модель политической организации, усиленная вассальной зависимостью от ордынских ханов, дававших великорусским князьям карт-бланш на абсолютное господство над своими подданными и требовавших обеспечивать их абсолютную покорность как причина всесилия князя и слабости родовой аристократии и горожан; северная специфика будь то в отношении климата и хозяйствования, лингвистического развития (теория Зализняка), этнообразующих элементов (балто-финских со скандинавским влиянием), особого типа религиозности; культурное и политическое влияние Востока на стадии формирования централизованной государственности (Орда, Османы, опосредованно Персия) — все это делало Великую Русь самобытным феноменом, отличающимся от Малой Руси не меньше, чем американцы отличаются от англичан, а скорее даже, чем латиноамериканцы отличались от испанцев и португальцев.

Эдуард Лимонов (Савенко)

Однако в отличие от северо- или латино- американцев великорусы так и не смогли разорвать пуповину духовного колониализма своего «Эспанидада» и сформироваться в качестве самостоятельной нации. И попытаться понять причины этого сегодня крайне важно.

Вспомним в связи с этим, что единство изначальной Руси на месте конгломерата различных автохтонных племен, которую она покрыла, обеспечивалось двумя сетками: княжеской, а впоследствии церковной. Княжеская, варяжская асабийя изначально была «колониальной» по отношению к местным племенам с их самоуправлением и знатью, вхождение же ее в другую «колониальную» по отношению к ним сеть — церковную, еще больше усилило этот характер. Это, впрочем, является нормальным процессом для того времени, более того, его принято называть исторически прогрессивным. Поэтому важно понять, куда могут вести его пути.

Одну такую возможность демонстрировал Новгород, где и локальное городское сообщество, и князья и церковь, являющиеся частью транслокальных сетей, веками могли сосуществовать, не уничтожая друг друга. Причиной тому, очевидно, является республиканизм, а именно то, что местный люд в лице его зажиточной части сумел сложиться в демос или пополо (со своими грандами — боярами) и установил правила не только своего самоуправления, но и отношений с пришлыми институтами князей и епископов. Интересно в этом смысле рассмотреть аналогию Новгорода с итальянской подестой, на которую Эдуард Надточий указывает как на зачаток всего будущего западноевропейского стато. В подесте подестата выступал как пришлый менеджер, внешний управляющий, но нанятый городским сообществом для выполнения хозяйственных функций. В Новгороде же, напротив, хозяйственные функции выполнял местный посадник, а пришлый князь со своей дружиной приглашался как своего рода ЧВК с дипломатическими функциями. То есть, организованное локальное сообщество вступало в отношения с варягами-русами как по сути экстерриториальной асабией, диаспорой, и делало это на договорных принципах — именно за счет того, что само обладало субъектностью. В остальных же частях Руси происходит слияние власти с землей, а точнее превращение последней в объект княжеской колонизации. Укрупнение и централизация такой власти присущи процессу складывания национальных государств, но тут тоже есть важные нюансы.

В Центральной Европе национальные государства состоялись на основе Вестфаля, о котором нам еще предстоит отдельный разговор. Сейчас же укажем на то, что технически это происходило в результате эмансипации местных князей от римского центра, будь то в форме разрыва с римской церковью или еще большего ограничения власти императора Священной Римской Империи германской нации, которая изначально была достаточно рыхлой. В ареале Великороссии, как уже было сказано, естественным путем происходило складывание новой национальности (народности), возглавить и завершить которое имели все шансы ее великие князья. Однако такой национализации княжеской власти в ней не произошло — идеологически она так и осталась колониальной, связывающей себя с центрами, находящимися за ее пределами. Важной причиной этого стала победа колониально-греческих «гвельфов», которые выбили духовный фундамент из под этой национализации и таким образом из под княжеской власти как власти национальной, натравив ее на массовое движение т. н. «жидовствующих» — русский прототип северных пуританских реформистов.

Вторым поворотным моментом стали события на рубеже XVI — XVII вв, когда «гибеллинская» царская власть попыталась эмансипироваться от «гвельфов», но в результате своих неуемных внешнеполитических амбиций ввергла страну в хаос, которым «гвельфы» воспользовались для взятия власти при Годунове. Это, однако, ввергло страну в еще больший кризис, известный как Смута, который фактически обнулил власть и «гибеллинов», и «гвельфов». И вот тут происходит самое интересное — отталкиваясь от апелляции не к реальной гибеллинской власти, но к ее мифу и архетипу, предпринимается попытка обретения национальной политической субъектности, характерная для разворачивающихся по всей Европе движений. Однако на выходе из чехарды появления и исчезновения лидеров, создания и распада внутренних и внешних союзов, кризиса легитимности действующих игроков происходит не учреждение национальной власти, но ее узурпация «гвельфской» партией, ориентированной на культурную гегемонию Малой Руси, а не самобытность Великороссии, защита которой была мотивом значительной части участников этих событий.

Именно победа Романовых, этих могильщиков Великороссии становится прологом к ее растворению в самоколонизирующейся империи. То, что потом происходит с великорусами, начиная с Никоновских реформ, является уже превращением мяса потенциальной нации в имперский фарш, причем, с его многократным прокручиванием: Романовыми-Готторпами, коммунистами, русскомировцами.

Поэтому, то что в итоге многократно прокрученные на фарш великороссы не сумели воспользоваться случайным образованием государства почти в границах Великороссии неудивительно. Ведь сама структура советских русских как великороссов была сконструирована, отталкиваясь не от их утраченной органической идентичности, а от обратного — в результате признания почти всех возможных наций (разве что за вычетом казаков, чей нациегенез был оборван), а уже не попавших в них — русскими. Стоит ли удивляться тому, что эти случайные великороссы, получив не менее случайный шанс на самодостаточное развитие, не смогли им воспользоваться, ибо не понимали, кто они и что им с собой делать? Подобная историческая ретроспектива позволяет говорить не только о том, что в романовской, готторпской, советской и путинской империях произошла денационализация великороссов, но и о том, что как нация они и не успели возникнуть по описанным выше причинам, хотя объективные предпосылки для этого были.

Нельзя в этой связи не остановиться и на такой теме как национальная столица. “Москва, Москва, как много в этом слове для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось”, — писал Лермонтов. Но писал о совсем другой Москве — почвенной, великорусской. Или, по крайней мере, ставшей восприниматься так на фоне учреждения чисто имперской, колониальной столицы в Санкт-Петербурге. Такой почвенный, великорусский, мещанско-купеческий характер Москвы накануне революции давал ей шанс в условиях крушения империи стать для русских тем, чем для турок в условиях крушения империи с ее столицей в Стамбуле-Константинополе стала Анкара — столицей национального государства. Но в России происходит прямо противоположное — из почвенного великорусского символического центра Москва превращается в монструозную столицу новой империи, центр глобального мессианского проекта. Драматически меняется и архитектурно-культурное, и социально (да и этно-) демографическое лицо города. Непрерывное присоединение к нему соседних маленьких городов и столь же непрерывный приток новых жителей радикально размывают московскость. С крушением СССР и отменой “прописки” эти процессы еще более усиливаются, вовлекая в себя на этот раз и миллионы выходцев из Средней Азии и Кавказа. 

Теперь уже Москва, а не Петербург — крупнейший колониальный центр. От национального великорусского города остались лишь отдельные фрагменты, растворенные в постсоветском мегаполисе. В такой ситуации не приходится удивляться тому, что вненациональная агломерация может генерировать что угодно, но не великорусскую национальную политику. Для этих целей Цымбурский, напомним, предлагал перенести столицу куда-нибудь в Сибирь или на Урал, но если говорить о старой Великороссии, это мог бы быть старый русский город вроде Ярославля, Суздаля, Ростова или Владимира, но никак не Москва, уже давно превратившаяся в вещь в себе, агломерацию латиноамериканского типа.  

На этом фоне вполне естественным выглядит возникновение и развитие у части русских националистов не только антисоветского и антиромановского, но и антимосковитского дискурса. Если вывести за скобки как не имеющий отношение к великорусскому пространству украинско-руський дискурс о Руси как синониме Украины (возможно с Беларусью) и Московии как «Мокшании», ничего общего с Русью не имеющей, внутри русского антимосковского дискурса можно будет выделить два направления: альтерцентричное и полицентричное.

В первом случае проблема будет видеться в том, что в борьбе за собирание великорусских земель, в принципе неизбежной, победил не тот центр — «ордынская» Москва, а не европейские Новгород или Литва. Во втором же проблема видится в самом этом собирании, а именно в том, что вместо развития множества самобытных русских культур и земель (по аналогии с немецкими) произошли их разгром и унификация, в результате чего русские были превращены в лишенную органических корней государственную тягловую массу.

Проблема обоих этих подходов, однако, заключается в том, что независимо от степени их исторической обоснованности в части прошлого, осуществить реставрацию утраченного русского «золотого века» они неспособны так же, как и те, кто видит его в советской, дореволюционной или дораскольной эпохах. И Новгород, и другие русские княжества были растворены и перемешаны в московской бетономешалке, однородным цементом которой были залиты территории и старых русских земель, и новых земель, колонизированных русскими. По этой причине ни стремление восстановить утраченную государственность, ни защита культурной самобытности и идентичности поглощенных Москвой «земель русских» не могут быть основой борьбы жителей нынешних «русских регионов» за свои субъектность и интересы. Что, впрочем, не означает, что не будет самой этой борьбы…

<Предыдущая глава

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая глава>


Leave a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *