Главы книги — 09.10.2019 at 18:31

7. Асабийя Романовых — могильщик Великороссии

картина «Призвание Михаила Федоровича на царство»

В ОГЛАВЛЕНИЕ

В целом, едва ли можно считать избрание именно Романовых причиной каких-то драматических последствий для России. Объективно они проводили политику, сформировавшуюся при Борисе Годунове, против которой и была направлена несостоявшаяся великорусская национальная революция. Это была политика в интересах русского аналога гвельфской партии — неспособной создать олигархическую республику (пусть и с выборным царем) элиты, нуждающейся в лидере, опирающемся на церковь. Дом Романовых, первоначально соединивший в своих руках патриарший и царские престолы, таким образом стал просто точкой сборки этой партии — асабийи Романовых, как ее можно называть в контексте нашего повествования.

И здесь требуется сделать важное терминологическое пояснение. Когда я пишу о клерикальной партии, то я пишу именно о клерикальной партии, а не о духовенстве в каноническом понимании. Так, тот же Филарет, будучи изначально боярином, был насильно пострижен в монахи и потом превратился в политическую фигуру, играющую на церковном поле. Равным образом, и миряне братья Траханиоты в свое время были видными представителями клерикальной партии, не занимая никаких позиций в иерархии духовенства, равно как и Иосиф Волоцкий был всего лишь игуменом монастыря, что не мешало ему определять политическую повестку церковной корпорации. И сегодня на примере РПЦ мы можем назвать немало достаточно высокопоставленных представителей духовенства, которые держатся вдали от политики, и немало мирян, которые в отличие от них являются активными и видными представителями клерикальной партии, ибо продвигают соответствующую социально-политическую повестку. Клерикализм в этом смысле есть ничто иное как использование церкви в политических целях одновременно с использованием политики для укрепления позиций церкви, превращение церкви, либо другой религиозной корпорации в инструмент и центр политической мобилизации. И с этой точки зрения условно можно говорить о русском аналоге гвельфской партии и клерикалах как политической силе в событиях XVII века.

Сами эти события имели двойственный характер. С одной стороны, их итогом стало возвращение власти тех церковно-боярских кругов, на которые пытался опираться Борис Годунов, и с выступления против которых под руководством харизматического народного царя и в последующем просто харизматических вождей, начались низовые, национально-революционные по сути движения, представляющие собой стихийную форму проявления политической субъектности нации, ее желания вершить свою судьбу.

Все эти движения были интересны тем, что они не были организованы сверху, государством, а действовали либо прямо против центральной власти, либо в качестве реакции на ее ослабление. Возникшая в Нижнем Новгороде хунта Пожарского не была исключением — это было движение национально-политической самоорганизации, возглавленное военной элитой при поддержке местного и партнерского иностранного капитала. Превращение этого движения в хунту — не только армию, но и правительство, которое при этом не поддалось соблазну присвоить себе власть, но было достаточно зрелым для осознания необходимости выборного учреждения нового государственного порядка — еще одно свидетельство его качества де-факто национального авангарда в тот момент. Ведь впервые Российское государство учреждается не княжеской династией, не благодаря ханскому ярлыку, а фактически воссоздается из руин тем политическим субъектом, что демонстрирует все признаки политической нации.

Однако эта нация не сумела закрепиться как нация общественного договора. Учредив консолидированную власть, она не сумела задать для нее тех правовых и институциональных рамок, которые бы заставили ее считаться с незыблемыми политическими, религиозными и просто личными правами, обеспечивающими существование этой нации.

Земские соборы так и не стали национальными парламентами, не только в буржуазно-демократическом, но и в полноценном сословно-представительном смыслах. Потенциал развития в этом направлении у них, очевидно, был. Однако Романовы, на первом этапе вынужденные привлекать их к решению государственных вопросов, в итоге сводят их на нет. Опять же, винить в этом только их было бы неправильно — в других европейских странах монархи тоже стремятся к установлению абсолютизма, однако, в ряде случаев сословия оказывают этому сопротивление. Очевидно, решающую роль в этом играет идея права, то есть, осознания своих вольностей, неотчуждаемых прав, личностного достоинства, в конце концов, с которыми при любых обстоятельствах обязана считаться власть. Увы, этого-то и не видно у великорусского общества в Московии — если в Англии Великая Хартия Вольностей появляется уже в XIII веке, ставя во главу угла права свободных англичан и их институциональные гарантии, то принятое одним из последних Земских соборов в 1649 году Соборное уложение представляет собой явно государство-репрессивно-центричный свод законов, никак не ограждающих права подданных от произвола суверена.

Патриарх Никон

С таким подходом удивляться поведению этой власти в дальнейшем, конечно, нет смысла. Религиозная реформация, начатая ей в середине XVII века должна быть рассмотрена под этим углом. Кто уполномочивал власть фактически менять религию народа? Последний полноценный Земский собор состоялся в 1653 году и принял в состав России левобережную Украину, к чему мы еще вернемся. А церковный собор, на котором были приняты решения о принудительной и воинственной реформации московского древлеправославия, состоялся год спустя.

Почему вполне уместно говорить не о каких-то незначительных обрядовых реформах, как их пытаются представить их апологеты и адвокаты, а фактической смене национальной религии великорусского народа? Как показали автор почти отовсюду удаленного богословско-социологического труда «Понятие «скверна» («погань») в средневековой Руси и современном старообрядчестве» протоиерей Георгий Крылов и бурная (мягко говоря) реакция на него современных православных («никониан»), разными у древлеправославных великорусов и пореформенных никониан были не отдельные обряды, а само мировоззрение.

Прот.Крылов наглядно объяснил, что до никоновских реформ древлеправославные великорусы фактически жили по своему «шариату». Подобный провокационный для православного сознания термин используется мною не просто так. Обсуждение удаленной с первоначально опубликовавшего его сайта «Богослов» статьи прот.Крылова продемонстрировало, что понимание современными православными мирянами и клириками сути ритуальных правил и ограничений, существовавших у древлеправославных великорусов, невозможно на платформе возобладавшего в христианстве маркионовского мышления, противопоставившего Новый Завет Ветхому. Но как оно будет непонятно или даже чуждо подавляющему большинству современных христиан, так, с первого взгляда, оно будет предельно ясно религиозно практикующим мусульманам, живущим по шариату, или иудеям, живущим по галахе.

Староверы

Великорусский древлеправославный «шариат», описанный прот. Г.Крыловым, устанавливал для придерживающихся его правила досконального регулирования всех, включая мельчайшие детали, аспектов жизни, так же, как это делают исламский шариат и иудейская галаха. Это и правила ритуальной чистоты, разделение вещей и действий на чистые и нечистые, подробная регламентация половой жизни через эту призму, правила приготовления и вкушения пищи и запреты в этой сфере, домохозяйство, социальные отношения, рождения и похороны. Словом, юридическое регулирование всей жизни человека, с момента его появления на свет и до его ухода из этого мира.

Казалось бы, что в этом такого принципиального, что вызвало столь бурные эмоции у критиков данной статьи? Речь, ни больше, ни меньше, идет о противоречии широко распространенной среди современных христиан идее, согласно которой «новозаветная», в терминах сравнительного религоведения «ортодоксальная» религия христианства  противостоит  «ветхозаветным» и «ортопрактическим» религиям — иудаизму и исламу. Ведь, с этой точки зрения, благовестие Нового Завета означает ни что иное, как отмену Ветхого Завета, а Закона как конкретного религиозно-юридического руководства жизнью верующего — Благодатью, понимаемой как совокупность мистических и/или моральных инспираций, наличие которых освобождает христианина от «бремени» Закона. Однако оказывается, что до раскола, то есть до никоновской вестернизаторской реформации древлеправославные великорусы не только жили по собственному «шариату», но и видели в этом глубокий религиозно-мистический смысл, а никак не проявления языческо-магических суеверий, которыми их пытаются объяснить их оппоненты.

Соответственно, становится понятным и поистине эпохальный масштаб и последствия никоновской реформации (именно так — Реформации, а не просто «реформ»), их буквально катастрофический характер для великорусского древлеправославного сознания и уклада.

То, что пытаются представить как сугубо обрядовый спор о двое- или трое- перстии, посолони или противосолони, на самом деле было вопросом непримиримого религиозного, мировоззренческого и, более того, онтологического размежевания.

Непримиримость мировоззренческого конфликта сторон в этом споре, опять же, будет проще понять скорее мусульманам или иудеям, чем современным христианам. При том, что внутри исламской, равно как и иудейской юриспруденции существует целый спектр позиций, по которым существуют расхождения, относительно того, что является дозволенным или запретным, чистым или грязным, само деление на то и другое, то есть, признание того, что каждая вещь или каждое действие имеют правовой статус («хукм»), относящий ее к тому или другому, не вызывают сомнений ни у одного мусульманина или иудея. Поэтому «такфир», т.е. обвинение в неверии, отпадении от ислама, не может быть осуществлен за простое несоблюдение или нарушение человеком практических предписаний ислама, однако, при отрицании человеком самого шариата, то есть свода постановлений о дозволенном и запретном, он не просто возможен, но и обязателен.

И если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, становится понятным, почему те, кто сохранили верность «старой вере» или, если угодно, древлеправославному «шариату», были готовы не просто уходить в скиты, чтобы сохранить их, но и принимать мученическую смерть со своими семьями и малыми детьми, чтобы спасти их от вероотступничества в их понимании.

Картина: «Сожжение протопопа Аввакума»

Но пропасть раскола, как уже было сказано, пролегла не только по религиозному критерию, разделив один народ на «верных» и «еретиков» — раскол спровоцировал размежевание между двумя этими частями на глубинно онтологическом уровне. Если соблюдение староверами своего «шариата» имело одной из целей жить в ритуальной чистоте и быть ритуально чистыми, сторонящимися ритуальной нечистоты (скверны, погани) и очищающимися от нее, то те, кто сознательно переставал это делать, по определению не могли восприниматься иначе как носители этой «скверны». Поэтому вполне понятно, почему прикосновение этими людьми даже к вещам из обихода «чистых» оскверняло последние, в связи с чем с такими людьми нельзя было есть из одной посуды.

Для поборников старого уклада, который зиждился на православном «шариате», ломка народа никонианской реформацией означала не просто вероучительную апостасию, но и онтологическое осквернение последнего. Те, кто сумели этого избежать, спасти свою религию и свою бытийность, в такой перспективе воспринимались как библейский «остаток» на фоне падшего «Израиля».

Сегодня зачастую приходится слышать, что не надо де «идеализировать старообрядцев», однако, автор этих строк как не принадлежащий ни к одной из этих религиозных номинаций, по определению не ангажирован ни с ними, ни с «никонианами». Поэтому рассматривает этот вопрос с религиозно нейтральных, национально-исторических позиций. Позже я собираюсь вернуться к тому, почему старообрядческий проект в России исторически не состоялся, что уже вполне можно констатировать. Однако надо понимать, что на тот момент московское древлеправославие было духовным хребтом формирующейся великорусской нации, которая проявила себя снизу, и учредила в 1612 году государство, рассматриваемое ею как свое. Это государство, однако, в лице спайки Романовых, Никона и малорусских церковников фактически объявило войну религии этих старых великороссов-московитов, а их самих превратило в отверженных, парий, отщепенцев. Что в свою очередь привело к кристаллизации староверов как этнополитической антисистемы.

Нравятся кому-то старообрядцы или нет, в историческом смысле они оказались носителями парадигмы нации как формы низовой самоорганизации, основанной на общих ценностях, принципах и законах. Парадигма такой нации была отвергнута государством асабийи Романовых и Московского патриархата, в которое превратилось учрежденное в 1612 году великорусское государство. Но, что важно, эта отвергнутая «своим» государством нация, кристаллизовавшись в сопротивлении ему, сумела вести с ним неравную борьбу на протяжении почти трех веков, пока явление принципиально нового типа — коммунистический проект — не похоронило и первое, и второе.

Именно старообрядцы стояли во главе большинства казачьих восстаний XVIII века и поддерживали их со стороны великорусов. Это они до такой степени ненавидели существовавшее государство и всю его систему, что были готовы идти на взаимодействие с его внешними врагами — от османов и австрийцев до Наполеона, не считая себя связанными перед ним никакими обязательствами. Это они, проиграв в открытой борьбе, сумели стать в XIX веке «малым народом», обладающим навыками солидарности, которые позволили им собрать в своих руках большую часть крупного российского капитала. Именно выходцы из старообрядческих семей в начале XX века составляли немалую часть членов оппозиционных партий, а также финансировали их, внеся таким образом свою лепту в сокрушение империи.

Ссылка старообрядцев

Неудивительно, что сегодня среди тех, кто рассматривает романовскую империю как идеальную «историческую Россию», распространен взгляд на староверов как на фанатичных сектантов, периодически становящихся орудием внешних заговоров против нее. Многие из таких людей считают себя русскими националистами или даже русскими европейцами, а этих «фанатиков» — врагами «европейской русской нации». Однако надо понимать, что такой национализм ретроспективно исходит из принятия нации как произвольно созданного государством продукта. Что самое забавное, эти же люди, часть из них, сегодня настаивают на том, что фундаментом нации должно быть непоколебимое гражданское общество — система солидарности собственников, горожан и отцов крепких самодостаточных семей. Но ведь именно такими людьми и были староверы — эти великорусские пуритане, которых искореняло романовское государство.

Когда староверов обвиняют в религиозном фанатизме, надо понимать, что на Западе в авангарде буржуазных революций зачастую стояли люди именно такого типа — истово верующие и с жесткой религиозной дисциплиной и самоограничениями. Еще одна особенность — часто такие люди вдохновлялись не столько Евангелием, сколько Ветхим Заветом, что присуще и американской библейской традиции, и европейскому кальвинизму. В основном такие религиозные номинации распространялись среди северо-европейских, преимущественно германских народов. А вот народам романской культуры больше свойственно развитое схоластическое мышление, обращение к Евангелию и аллегорическое толкование Ветхого Завета через его призму, больший эстетизм.

Если мы посмотрим на религиозную ситуацию в Великороссии под этим углом, то увидим определенные закономерности, проявляющие себя часто поверх внешних конфессиональных границ. Например, знаменитый малорусский национально-церковный деятель Мелентий Смотрицкий, начав как борец против унии, после своего путешествия по землям православного мира и более тесного знакомства с реалиями Московии, стал ее апологетом. Что интересно, культурные установки Смотрицкого при этом оставались неизменными, что в его антиуниатский, что в его униатский периоды — он был характерным представителем именно западно-руського, восточноевропейского культурного пространства, и считал, что его представители сохраняют свою этническую идентичность, независимо от того, к какой конфессии они относятся.

С такого ракурса религиозно-политические события в России начала XVII века с участием малорусов будут выглядеть уже по-другому, чем их обычно принято считать. Так, если официальная историография считает их победой, в том числе, православия над унией, то в религиозных реформах Никона никаких проблем для этого православия она не видит, более того, рассматривает их как развитие этой победы.

Однако в начале XVII века победили не просто православные реальных или мифических униатов, а именно великорусы, которые не приняли господства Речи Посполитой с малорусами как ее составной частью. Но несмотря на это, Романовы, все более эмансипирующиеся от контроля со стороны великорусского народа, который они сворачивали вместе с Земскими Соборами, в религиозной политике сделали ставку на малорусские церковные кадры, органических представителей того культурного мира, о котором писал Смотрицкий.

Мелентий Смотрицкий

В свою очередь, староверы-великорусы конфессионально были православными, а гегемония православия в Великороссии утвердилась после расправы над «жидовствующими». Но что отличало т. н. «жидовствующих»? Именно ветхозаветно-законническая ориентация, то есть, северный пуританский тип религиозности, который характерен и для староверов.

Кстати, неслучайно, что это «жидовство» (бессмысленный ярлык, так как последователи этого движения признавали и Иисуса, только считая его не Богом, а сыном Божьим, как унитарные христиане) больше всего было распространено именно в северных землях Руси, в частности, в Новгородской республике, хотя присутствовало и в Москве до его разгрома. Казалось бы, что может быть общего у республиканского Новгорода и царистской Московии — этих политических антагонистов? Однако антагонизм этот был скорее такого типа, как у Афин и Спарты, которые все же осознавали свою эллинскую общность. Этнически, лингвистически, как было показано ранее, великорусская народность сформировалась из смешения новгородского и московитского элементов. Именно новгородские ушкуйники первыми из русских проникали в Поволжье и Сибирь, да и после разгрома Новгорода Иваном Грозным тысячи новгородцев переселили в Московию. Напомним в этой связи, что сам Грозный помимо прочего называл себя «царем Израильским» и стремился создать «новый Иерусалим».

Все это позволяет предполагать наличие различных типов религиозности на территории бывшей единой Руси — южного и северного, проявляющихся сквозь меняющиеся конфессиональные границы. В политической плоскости, хоть «жидовствующие» и были искоренены в Московии с подачи именно греческой, юго-западной партии, в момент раскрытия ее самобытной политической культуры образ Ивана IV как интегрального религиозно-мистико-политического вождя выходил за рамки принятого в кафолическом мире разделения царской и церковной властей, выглядя скорее как обращение к ветхозаветному архетипу Пророков и Судей. Никонианские реформы в результате которых клерикальный истеблишмент укротил великорусскую народно-вождистскую стихию, в этом смысле можно считать второй волной экспансии юго-западной, на этот раз малорусской религиозной парадигмы на северо-восточную, великорусскую почву. Политически ее целью было создание «просвещенной христианской монархии» западного типа и реформация сверху, в то время как великорусская стихия, проявившая себя в начале XVII века, тяготела к модели «Божьего народа» с судией или царем во главе или фактически реформации снизу и пуританизму, который в последующем усвоили выдавленные в подполье староверы.

Отстоявшая в начале XVII века свою духовную и национально-государственную самостоятельность Великороссия, доверив власть Дому Романовых, утратила сперва первую — в результате Никоновских реформ, а потом и вторую — в результате создания Петром I новой, бескорневой империи, чьим средоточием стал абсолютно чуждый для великорусской народности город.

“Победа над поляками” в 1612 году в такой перспективе выглядит уже не столь очевидной. Если Московия встретила эти события великорусским прото-национальным государством, хоть и разрастающимся за счет “инородческих” овладений, то Речь Посполитая вошла в них уже как империя — федерация польского, литовского и (мало-, западно-) руського народов, точнее, их элит (шляхт). Выше уже отмечалось, что целью великорусских “самозванцев” ни в коем случае не было присоединение Великороссии к Речи Посполитой — максимум за ее услуги по содействию в разворачивании повстанческого движения планировалось отплатить деньгами. Однако даже если принять наиболее неблагоприятный для великорусского дела вариант, то в чем бы он заключался? Великая Русь могла быть присоединена не к “Польше”, которой как самостоятельной геополитической единицы тогда еще не существовало, а к Речи Посполитой, а именно ее “руськой” части. В таком случае, учитывая усиление в ней русько-православного компонента, эволюция Речи Посполитой пошла бы в противоположном направлении от того, что стал неизбежен после краха посполитско-руських амбиций в Великороссии, после чего она начинает стремительно полонизироваться и латинизироваться (католицизироваться). Напротив, это была бы империя с преобладающе православными населением и территориями, по сути, мало чем отличающаяся от возникшей в последующие два века Российской империи, которая присоединит к себе не только Малую и Белую Русь, но и ту же Польшу с Прибалтикой, с той лишь разницей, что центр ее располагался бы не на западе (например, в Вильно), а на востоке — сперва в Москве, а затем в Санкт-Петербурге.

А вот выданный ей на выходе продукт вряд ли бы сильно отличался. В середине XX века русский историк и культуролог Николай Трубецкой, убеждая украинцев не отвергать русскую культуру, подробно объяснял им, почему та ее версия, что была создана в романовской Московии после никоновской реформации и далее в Российской империи при участии их соплеменников, куда более “украинская” (на самом деле — малорусская), чем великорусская. В обсуждаемом гипотетическом сценарии было бы ровно то же, разве что, с одной стороны, она бы сохранила преимущественно славянскую основу, не подвергшись поверхностной германизации, произошедшей начиная с Петра, но с другой стороны, возможно произошло бы приобщение инкорпорированных в нее великороссов к западной правовой культуре, которая так и не проникла в Россию. Что же касается религиозного аспекта, то при таком усилении православного компонента в Речи Посполитой, православие в Великороссии вряд ли ожидала бы большая вестернизация, чем в итоге осуществленная теми те малорусскими церковниками при Никоне и Алексее Михайловиче.

Что касается основной массы великорусского населения, то после поражения собственной национальной революции его не ожидало ничего хорошего ни при “романовском”, ни при “посполитском” сценариях. Впрочем, современный русский историк и публицист Федор Мамонов считает, что “польское иго” могло бы способствовать русскому нациегенезу в сопротивлении ему, на артикулированной великорусской основе. Не вполне соглашаясь с некоторыми его прогнозами, входящими в противоречие со сделанными мною выше, в целом считаю эти его рассуждения вполне разумными:

“…многие пороки русской истории могли бы быть скорректированы по итогам удачного для Польши (Речи Посполитой) завершения событий Смутного времени. Не в том смысле, что «цивилизованные поляки научили бы диких московитов пользоваться вилкой». И даже не в смысле «рождения славянской сверхдержавы четырёх (вместо привычных трёх) народов». Негативную трактовку польско-литовского ига (вкупе с черкасскими зверствами) я бы оставил; «позитив» от такого исхода надо искать не в самом факте польского триумфа, а в его последующем преодолении побеждёнными московитами. «Ирландизацию» (ну или украинизацию, как нынче модно говорить) великорусов в ходе чинимых новоявленными «старшими братьями»-поляками насилий в областях религиозной, этнической и, что важнее всего, социально-политической.

Перво-наперво, русские получили бы прекрасную возможность прочувствовать на себе неумолимо надвигающееся крепостное право («панщину») в этническом измерении – как белорусские и украинские селяне, ставшие «быдлом» для шляхтичей. Ситуация в Смоленском наместничестве 1611-1654 гг., которое стало «испытательным полигоном» для Контрреформации, рассеивает иллюзии насчёт варшавской веротерпимости. Когда твоим барином является русский служилый феодал – это одно дело, когда какой-нибудь пан Тадеуш – совсем другое. Ясней картина перед глазами. А это повлекло бы бОльшую демократичность и «антифеодальность» грядущего русского национализма. Славянофильство середины XIX в. тоже несло в себе демократический заряд, но, полагаю, после пары веков господства нерусских королей и нерусских феодалов будущие аксаковы и шевыревы модифицировали бы свою доктрину в более радикальном духе. Русские дворяне не превратились бы в самодовольных помещиков и крепостников, но обеднели бы и срослись с «земскими» низами, став чем-то наподобие испанских идальго и тех же польских шляхтичей: лихими людьми с древней родословной и «имуществом» в виде одной только сабли. Таким образом, наряду с «демократизацией» освободительного движения шла бы параллельная аристократизация народа путём насыщения его такими вот «кадрами» обезземеленных вольных дворян.

Было бы неплохо, если бы заключённый между Владиславом Жигимонтовичем и русской «семибоярщиной» договор февраля 1610 г. был бы оперативно нарушен польской стороной: в русской истории появился бы прецедент «общественного договора», заключённого русской «землёй» с иностранным монархом и им нарушенного. Соответственно, восстановление статус-кво между правителем и «народом» (расширение которого за рамки аристократии неизбежно) стало бы всеобщей целью. Пример восстания поляков 1830 г. против польского короля Николая I не даст соврать. Заодно появился бы стимул к постижению московскими боярами конституционной «премудрости». Авось какой-нибудь «любомудр» из протестантских стран в пику папежникам и взялся бы за написание «Конституции государства Московского» (писал же Жан-Жак Руссо конституцию для поляков). Сергеев и тот, при его немилосердном настрое к русской истории, умеренно хвалит «национально-освободительное движение» 1610-1612 гг. за проблески «конституционного» мышления. Но Второе Ополчение победило и стоявшие перед ним проблемы отпали. А тут представьте, что оно проиграло, и в историю вошёл не Земский Собор 1613-го, а созданный повстанцами «Совет Всея Земли» – символ несбывшихся надежд.

Кстати, о международных контактах. Заигрывание с протестантами имело место и при первых Романовых (откуда и пошли «полки иноземного строя»). Присоединение Московской Руси к Речи Посполитой, в геополитических условиях Тридцатилетней войны, привело бы к углублению взаимных симпатий между православными и протестантами. Не только религиозный синтез типа кальвинистского исповедания константинопольского патриарха Лукариса, но и, что для нас важней, экспорт политической философии. Томас Гоббс и Джон Локк по-великорусски. «Ксенофобская тираномахия» против польских королей, схожая с бунтом жителей Нижних Провинций против испанских Габсбургов и французов против клана Медичи. Отряды боярско-дворянских «перелётных гусей» (если следовать ирландским аналогиям) в армиях Швеции, Бранденбурга и, чего уж там, Блистательной Порты/Крымского ханства (всего лишь проекция польско-османского «братства по оружию» времён Барской конфедерации и пшекских козаков Чайковского в Крымскую войну). В Лондоне, Париже и Вене выпускались бы памфлеты московских эмигрантов против «окаянного сарматского деспотизма».

Само собой, при таком развитии событий был бы лучше отрефлексирован именно великорусский национализм, не растворённый в «общерусскости» и не затёртый панславизмом. Возвышение Московского государства в 15-16 вв. рисовалось бы в совсем иных тонах: прерванный полёт молодого орла вместо «азиатского подавления новгородской/рязанского/литвинской свободы». Вместо освоения необъятных просторов и «омовения ног в Персидском заливе», великорусы приобрели бы компактные, но кровоточащие объекты реваншистского рессантимента: «Эльзас» в виде Смоленской земли, истерзанной контрреформаторами, и «Лотарингию» – Северщину, где бы старомосковские служилые люди вступили бы в острый конфликт с новоприбывшими запорожскими переселенцами. Уже не украинцы ставили бы русским в вину сожжение Батурина, а русские украинцам – сожжение Путивля козаками Сагайдачного. Иначе бы трактовались некоторые персонажи Смутного времени: вокруг царя Василия Иоанновича, скорее всего, сложился бы ореол трагического вождя сопротивления, проигравшего «русского Верцингеторикса». Картину «Присяга Шуйского Сигизмунду», наверняка бы, нарисовал какой-нибудь русский художник-патриот в Париже, насмотревшись на схожие патриотические полотна французских художников на тему сдачи галльского вождя Цезарю.

Что неясно, так это отношение «Республики четырёх народов» к гигантским пространствам Сибири. Возможно как проникновение польско-белорусско-украинской колонизации (в дополнение к предыдущей великорусско-казачьей), так и возникновение антипольских русских государств, этой колонизации противодействущих. Трансформировались бы эти «островки» русского сопротивления в наши «13 штатов»? Интересная судьба ждала бы Казанское государства Никанора Шульгина. Как бы среагировало это русско-татарское государство на польскую экспансию? Опять же, учитывая, что ляхи тогда ещё не доросли до «прометеизма», вероятней всего единый фронт народов Поволжья против агрессоров”.

<Предыдущая глава

ОГЛАВЛЕНИЕ

Следующая глава>






Leave a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *